Полубрат

…тихо в церкви после обеда. Служба закончилась, прихожане разошлись. Сквозь мазайки окон пробивает приглушенный свет. Свечи затушены. В лавке никого. Самое время поплакать. О том, что потеряно и больше никогда не вернётся. О матери. 

Я ненавижу закат моей жизни. Мне уже за 50, дети выросли и разлетелись. Время пролетело, так быстро и так бездарно. А он-остался. Я старалась терпеть, сражаться с собой и с ним, срывалась, орала, каялась, орала опять. Я не могла поверить, что я с ним не справляюсь. Он был наглым щенком, который, зная свою безнаказанность и прикидываясь болонкой, скалил мне свои зубы при первом удобном случае. Он огрызался, будучи еще зеленым, и со временем ощетинился в борзого пса,  которого выносить я была не в силах. Я ждала тот день, когда в его совершеннолетие я навсегда с ним распрощаюсь. Тот день, который не начнётся скандалом и не закончится ненавистью. День, в который я навсегда закрою за ним дверь… И этот день настал. Дверь закрылась за двоими.

***

У нас восемнадцать лет разницы. Когда он родился, я уже жила своей  жизнью и  личная жизнь моей мамы меня особо не касалась. Ее второй муж работал днями и ночами, с трудом сводя концы с концами. Он старался изо всех сил, но денег катастрофически не хватало. Часто, приходя домой, я заставала его сидящим на кухне с чашкой черного чая, раскладывающим по стопкам мелкие купюры. “Это кредит, это счета, это долги..” Он их аккуратно складывал и пересчитывал, оставляя самую маленькую стопку на жизнь. Потом он залпом допивал чай и шел спать, часто заполночь, бережливо выключив весь свет и даже ночники. А утром, ни свет ни заря, он стоял на покрытой инеем остановке   троллейбуса, чтоб начать следующий, такой же как и прошлый, день. 

Мама, не спавшая по ночам из-за криков младенца, с утра брала скудную стопку мелких купюр, и шла за продуктами. Она покупала ему молоко, самое дёшевое, прозрачное от разбавленной воды, и маленькие кусочки масла, хлеба, и дешёвой крупы наразвес. Шлепая по улице с опухшим от недосыпа лицом, постоянно в протекающих ботинках, она толкала коляску с орущим существом и молилась. Молилась о том, чтобы все у него было хорошо. 

И он вырос. Вечно болеющий и нервный, неконтактный и упертый, он не прижился в детском саду. Поводив его неделю, мама забрала его домой и решила, что до школы он будет с ней. Так ей спокойнее, чего ребёнка травмировать. Он “несадовский”, решила она. Подкрепив свои мысли статьями из интерета, она со спокойной душой ждала его семилетия, чтобы пошел он в школу. Ведь это уже совсем другое, в школу ходят все и понятия “несадовский” там нету. Но и там, в школе,  ним было сложно, очень сложно. Еще ребенком, он умудрялся делать “взрослые гадости”, такие, как например подслушивать и пересказывать услышанное. Либо, добиваться внимания криками и оскорблениями, доводя до белой горячки родителей. Ни наказания, ни разговоры не помогали. Нутро начало лезть наружу, неустанно, словно дрожжевое тесто из-под крышки. Тогда я уехала в Америку. 

Но в его восемь лет нас снова свела судьба. И на этот раз гораздо плотнее, и безнадежнее, чем раньше. По воле судьбы, мама и он иммигрировали и я осталась один на один с этим монстром. Поначалу я старалась наладить отношения, понимая, что мне от него никуда теперь не деться, ведь мама и он неразлучны, как дерево с живущим на нем грибом-паразитом. Она тащила его на себе, а он, принимая все как должное, при первом порыве ветра, то есть моего негодования,  хватался за ее юбку и выглядывл из-за нее, с ухмылкой скаля только что выросшие коренные зубы. Я начала бесится. Оттого, что осознала свою беспомощность перед ним. И оттого, что между нами стоит моя мама. И всегда будет стоять, все чаще и чаще поворачиваясь лицом к нему…

Мы перестали разговаривать через год. Мы с ним даже не здоровались. Все наше общение ограничивалось постоянными стычками и руганью, к которой подключился мой старший сын, младший брат и муж. Мама, при первых вспышках нашего гнева, бросалась на его за защиту, вставая живым   щитом и не давая нам достучаться до его совести и разума. Она слепо отбивала наши попытки поставить его на место, в то время как нас колотила мелкая дрожь, скорее от бессилия, чем от ненависти к нему. Иногда удавалось его догнать и побить, пока она не успеет нас растащить,  и вусмерть обидеться. За нашей с ним дракой обычно следовало недельное молчание с ее стороны, с упреком и опухшими от слез глазами. А он, сидянапротив  меня, в такие моменты любил громко, вызывающе мешать сахар в чае, переодически оборачиваясь в мою сторону. Когда однажды я спросила “зачем?”, он честно ответил, что хочет посмотреть на мою реакцию. Стоит ли говорить, что моей единственной реакцией и желанием в тот момент было плеснуть этот чай ему в лицо?

Наша жизнь набирала обороты. Мы старались не приходить домой допоздна, а в те редкие моменты, когда вся семья собиралась под одной крышей, мы сидели по разным комнатам, не разговаривая. Мы старались не пересекаться, не замечать его наглой, сидящей за компьютером, фигуры. Он стал подростком, окреп и почувствовал силы. Силы манипулировать всеми, используя нашу общую мать. Играя роль жертвы, он, выводя нас всех из себя, оставался всегда в выиграшном положении, когда после очередного скандала мы хлопали дверью, а вернувшись, заставали его как ни в чем не бывало, сиднем сидящего дома, поедающим чипсы и смотрящего нон-стоп фильмы. И мать, молча сидящую в углу, и уткнувшуюся в книгу, обиженно  нас игнорирующую… А за этим следовали очередные дни молчания…

Так шли годы. С мамой Мы перестали говорить, обсужать новости, советоваться. Будучи всю жизнь лучшими подругами, мы стали хуже, чем чужие.  Каждый раз приходя вечером с работы, я закрывалась в комнате и выходила только по надобности, стараясь избегать взглядом его компьютерного угла, чтоб не распаляться и не начинать скандал. Я молилась на тот день, когда он уйдёт из моей жизни, отчётливо понимая, что никогда. Он всегда останется грибом-паразитом на моей маме, наглым, борзым и вонючим. А мне остаётся только на это смотреть, тихо его ненавидя.. 

Однажды он решил снять домашнее видео. Взяв мамину любимую чашку, он включил видео и начал имитировать процесс справления в нее нужны. С громким хохотом, он корячился над чашкой и гримасничал в камеру. Ржа и комментирую процесс, он выеживался перед телефоном, пока мама спала. На мой вопрос “зачем?”, он сделал невинное лицо и изобразил раскаяние. До следующего дня. 

***

Я зашла в храм. На сердце непроходящая годами тоска по матери, которую я потеряла много лет назад. Тоска по тому, что не смогла совладать с собой, с ним и с ней. Боль оттого, что из-за ничтожества, волею судеб оказавшегося моим полубратом, я лишилась самого дорогого человека в моей жизни. Она ушла с ним, навсегда оставив меня с этой безнадёжной серой реальностью и осознанием моего одиночества. Я ему проиграла. Он, с той же ухмылкой, что и тогда, корячась над ее чашкой, забрал ее от меня и победно сел на шею. А мне осталось только ненавидеть его, жалеть себя и грызть куски памяти, из которых сложилась моя искореженная жизнь. 

Зайдя в пустой храм, я тихо прошла к алтарю. Не сдерживая слез, и уже было приготовилась хорошенько порыдать, как краем глаза заметила темную хрупкую фигурку в углу. Она, закутанная в платок, теребила в старческих руках четки и с закрытыми глазами читала молитву. Обернувшись, я застыла в оцепенении, казалось, что даже слезы замерли и замёрзли на полпути. Я стояла как истукан, смотря на беребирающие четки морщинистые руки… Передо мной сидела моя мама. Я не видела ее много лет, с тех пор, как она выбрала его. Тогда моя жизнь раскололась и я не склеила ее до сих пор, перевалив за пятый десяток. Я сдалась, и приняла поражение… 

услышав шевеление у меня за спиной, я повернулась. Мои глаза моментально узнали его силуэт. Стоя в церковном облачении, он молча смотрел на меня, но встретив мой взгяд, отвел глаза и сделал вид, что занят чисткой подсвечников. Сердце забилось сильнее, вся моя ненависть, годами копившаяся и пожирающая меня изнутри, поднялась с новой силой. Вся жизнь, от его появления и до его скандального ухода, пронеслась перед глазами. Я сейчас одна, а он с ней. И всегда будет с ней. А я всегда буду одна, с этой змеей безнадежности, которая тугими кольцами обвилась много лет назад, и сейчас, медленно душила остатки моих сил и сдающее позиции сердце. 

Я проиграла борьбу за себя, за нее и за мою жизнь. Я разбита, искалечена и искорежена. Я приняла поражение, потому что больше не могла сражаться с ее безграничной и слепой любовью к нему…А он, и сейчас изображавший  невинность, навсегда остался в моей памяти с оскалом пса в овечьей шкуре. И никогда я не смогу его простить, а ее – понять….

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s